В течение десяти лет я выращивал животных, сначала свиней, ягнят, коз и цыплят (кур-несушек и бройлеров), а затем, в конечном итоге, просто свиней, которых убивали, чтобы мы могли есть их мясо. В последние пять лет я загружал свиней, от двух до пятнадцати, в прицеп для скота не реже одного раза в неделю и доставлял их на бойню, где в течение нескольких минут, а может быть, часов, они были убиты, выпотрошены, разделены пополам по длине, а затем помещены в холодильник, чтобы охладить ещё тёплые туши до безопасной для пищевых продуктов температуры. В конце концов, свиньи, их туши, добрались до мясников, в рестораны, на местные фермерские прилавки и в отдельные дома, в том числе и мой.

У каждого из нас, то есть людей, которые покупают моих свиней, и у меня, есть множество способов оправдать выращивание животных на убийство, чтобы мы могли есть их мясо. Некоторые из этих бесчисленных оправданий одинаковы, некоторые отличаются. Однако все они включают в себя два ключевых и связанных оправдания: у свиней была хорошая жизнь, (многие, включая меня, сказали бы, они имели счастливую жизнь), и то, что свиньи умерли быстро и безболезненно. Другими словами, все мы в той или иной степени заботимся о благополучии свиней. Мы признаем их разумность, их интеллект, их огромную способность к страданиям, их многочисленные и разнообразные интересы, и мы считаем, что мы — как фермеры и потребители — обязаны обеспечить, насколько это возможно, чтобы эти качества свиней никоим образом не нарушались, хотя мы охотно допускаем то, что считаем незначительными и необходимыми нарушениями, например, кастрацию без анестезии; насильственное отлучение от матери до того, как поросята или матери будут готовы к отлучению; то, как их загоняют в трейлер, а затем вывозят в новое, странное и, следовательно, стрессовое место; чтобы убить их, хоть и быстро и безболезненно.

Время от времени я боролся с этикой выращивания животных с последующим убийством, чтобы мы могли впоследствии есть их мясо. Временами я чувствовал сильную вину. Временами я чувствовал сильную неуверенность в том, что, то, что я делал, было хорошо. С другой стороны, временами я испытывал огромное удовлетворение и даже гордость за то, что делаю. Независимо от того, что я чувствовал, всегда была одна неизменная истина: на медленной, качественной бойне, которую я использую, в момент их смерти свиньи не страдают ни на мгновение. Они стоят там совершенно безразличные. Их оглушают либо выстрелом из пистолета в лоб, либо высоковольтным разрядом электричества, сконцентрированным на мозгу, а затем, пока они без сознания, их убивают. По моему опыту, это правда, и она неизменна.

Однако гуманность бойни — это не только то, как убивают свиней или даже то, как со свиньями обращаются в загонах. Необходимо решить вопрос о том, что представляет собой серьезный сбой в системе гуманного убоя свиней в отношении забоя свиней. Это проблема последней свиньи, а проблема последней свиньи ставит под сомнение, являются ли эти бойни гуманными (может ли убой когда-либо быть гуманным — это тема, которой я более чем охотно займусь в другой раз).

Проблема последней свиньи беспокоила меня в течение многих лет, но я никогда раньше никому не высказывал своего беспокойства по этому поводу. Однако времена меняются. Люди начинают ставить под сомнение святость системы внепроизводственного животноводства и убоя скота, и они должны это делать, поскольку ни выращивание, ни убой не соответствуют идиллиям, которые их сторонники, в том числе и я, рассказывают о них. Гротескные убийства в промышленных масштабах благодаря опасной работе преданных активистов были успешно выявлены. Настало время, чтобы тот факт, что существуют проблемы и с непромышленными бойнями, также увидел свет. Я считаю, что это особенно важно, учитывая, что сторонники непромышленных бойней, без всякого сомнения, без вопросов, считают, что они гуманны во всех смыслах, в действиях, которые они совершают.

Однажды, несколько лет назад, когда я пошёл на одну из бойней, где раньше забирал ящики со свининой от свиней, которых я привёз неделю назад, один из рабочих скотобойни сказал мне, что бедренная кость задней ноги одной из свиней была сломана, поэтому я обнаружил, что одна ветчина была без костей. Ни одна из свиней не хромала или что-то в этом роде, когда они вышли из трейлера и зашли в загон за неделю до этого, поэтому я спросил его, как, по его мнению, у свиньи могла быть сломана нога. Он сказал: «Я не уверен. Может быть, свинья подскочила на ней, пытаясь убежать от такого-то работника бойни, когда он вошел в загон, чтобы вытащить следующую свинью, и нога свиньи поскользнулась и сломалась под весом свиньи, лежавшей на ней. Или, может быть, это была последняя свинья в загоне». Он не стал вдаваться в подробности последнего варианта. Не было нужды этого делать. За прошедшие годы я видел много последних свиней в загоне на бойнях. Габриэль точно знал, о чём говорит.

Свиньи живут группами, но они не стадные животные в традиционном понимании этого слова. Свиньи живут группами не только потому, что они находят безопасность и комфорт в большом количестве сородичей, но и потому, что они интенсивно и, как я считаю, вполне сознательно, стадны. Для них инстинктивно формироваться и жить в группах (как и для людей), но это не только грубый, бездумный инстинкт. Свиньям нравится быть с другими свиньями. Им нравится общаться, тусоваться, есть вместе (если вы посмотрите, как свиньи едят вместе достаточно долго, становится очевидным, что они «преломляют хлеб» вместе; они не просто едят рядом и среди друг друга), и им нравится прижиматься друг к другу во время сна и дремоты (спящая свинья почти всегда находится в физическом контакте с другой свиньей; в противном случае она, вероятно, заболела или травмирована). Их социальные связи глубоки, возможно, не так глубоки сознательным образом, по крайней мере, не так очевидны, как у слонов, китообразных или человекообразных обезьян, но тем не менее глубоки. Когда эти узы разрываются, свинья испытывает огромное психологическое напряжение, чаще всего выражающееся в повторяющихся глубоких, долгих, печальных стонах, а когда обстоятельства благоприятны, свиньи выражают психологическое страдание (стресс — неадекватный термин) от разорванных уз, полностью съехав с катушек. Они бегают туда-сюда с визгом. Они бесцельно бегают кругами, кричат. Они перепрыгнут через заборы или прорываются сквозь них. Находясь в ограниченном пространстве, они будут неоднократно биться о стены и ворота. Они будут судорожно грызть металлические прутья. Они будут пытаться подняться на всё, на что можно подняться. Они снова и снова засовывают свои морды под нижнюю перекладину ворот, изо всех сил пытаясь поднять её с петель. Они будут снова и снова биться о стены и ворота.

Вы знаете, в каких обстоятельствах свиньи могут стать такими опасно потерявшими разум? В загонах на бойнях. По прошествии дня на бойне одну за другой свиней вытаскивают из загона, где они находятся группами, пока в загоне не останется одна последняя свинья. Не всегда, но очень, очень часто последняя свинья теряет разум, как описано выше. Независимо от того, полностью ли она теряет его, она начинает страдать в тот момент, когда остается одна. Иногда в своих истерических попытках освободиться, чтобы найти других свиней, с которыми можно было бы быть — потому что в этом вся суть — последние свиньи настолько бешеные и настолько обезумели от напряжения своего психологического стресса, что причиняют себе вред. Например, при попытке взобраться на ворота с несколькими равномерно расположенными толстыми круглыми перекладинами задняя нога может проскользнуть и зацепиться, а когда свинья в конце концов откажется от попытки подняться и спустится вниз или просто поскользнется и упадет обратно, эта застрявшая нога может сломаться.

Часто ли такие травмы случаются? Нет, но достаточно часто. Так что забойщику приходит в голову назвать это причиной перелома одной ноги без каких-либо объяснений. И, кроме того, имеет ли значение то, получит ли последняя свинья травму? Неужели не достаточно самого по себе крайнего психологического страдания, которое пережила последняя свинья? Разве этого не должно быть достаточно, чтобы заставить нас задуматься? Разве этого не должно быть достаточно, чтобы задать вопрос, является ли гуманный убой — весь процесс, от первой свиньи до последней — гуманным?

Ужасающий опыт с последней свиньей длится всего несколько минут, прежде чем наступит время последней свиньи, и когда наступит время последней свиньи, она тоже упадет, как камень. Но, Боже, какие последние несколько минут нужно пережить. Если вам нужен аналогичный образ, представьте человека, которого держат в плену на дне сухого колодца, как в фильме «Молчание ягнят», истерически и безумно пытающегося выбраться, не обращая внимания на сильную боль и сломанные и оторванные ногти, на мокрые от крови пальцы, соскобленные до костей. Если вы можете вообразить это, вы мельком увидели последнюю свинью, а на каждой бойне всегда, каждый день, независимо от того, насколько она гуманна, есть последняя свинья.

Перевод: Евгения Карташева

Источник: thedodo.com

Фото: Anne McArthur/Unsplash